SPECTATOR

Виктор Шендерович. Изюм из булки




    Виктор Шендерович. Изюм из булки


На коленях


     Однажды в нашу музыкальную, имени Игумнова, школу No5 пришел композитор
Кабалевский. Самого этого  прихода я не помню,  а  помню последствия  в виде
фотографии: сидит, стало быть,  Кабалевский  в  окружении  девочек  в  белых
парадных фартучках, а на коленях у Кабалевского сижу я.
     Эта  фотография  некоторое время  была предметом моей  тайной гордости.
Шутка ли -- автор всенародно любимой песни "То березка, то рябина..."
     Добрый высокий седой дедушка с ребенком на коленях...
     Много  лет  спустя  я  узнал,  что  Кабалевский   травил   Шостаковича,
доносительствовал, чинил  расправы в Союзе Композиторов... Потом  я  услышал
скрипичный концерт  Сарасате  и ясно различил в  нем  тему "То  березка,  то
рябина..."
     Нельзя оставлять  детей  без присмотра.  Посадят на колени  к  кому  ни
попадя -- вздрагивай потом...

Болельщики


     Мы снимали веранду в  доме  у пары старых латышей -- думаю, на двоих им
было  полтора века. Сыну их, моему тезке, было под  пятьдесят. В доме имелся
телевизор, но  смотреть чемпионат мира  по  футболу 1966 года мы  с дедушкой
ходили за  тридевять  земель,  в пожарную  часть. Там,  под  каланчой,  я  и
переживал за Игоря Численко и Ко.
     Я не понимал, почему нельзя попросить хозяев пустить нас на время матча
к ним. Вместе бы и поболели за наших...
     Но болеть  вместе  нам было-- не судьба: старики-латыши  болели за ФРГ.
Это мне, восьмилетнему, было разъяснено однажды без лишних подробностей -- и
поразило довольно сильно. Я спросил  у дедушки, почему они болеют за немцев,
но  внятного ответа не получил. Я  спросил  у  бабушки --  бабушка почему-то
разозлилась.
     Это было ужасно и совершенно необъяснимо.  Советские люди должны болеть
за СССР! И мы с дедом ходили на каланчу.

Штандер


     Играли  так:  вверх  бросался мяч, и  все бежали  врассыпную.  Водящий,
поймав мяч, диким голосом кричал:
     -- Штандер И все должны были застыть там, где их заставал этот крик.
     "Штандер" - "stand hier" -  "стой здесь"... Игра-то  была немецкая!  Но
нас это по незнанию не смущало.
     Выбрав ближайшую жертву, водящий имел право сделать  в ее  сторону  три
прыжка  -- и с этого места пытался  попасть мячом. Причем жертва двигаться с
места  права не имела, а могла только извиваться. Я был небольших размеров и
очень быстренький, что давало преимущество в тактике.
     Исчезла эта игра  и канула в  Лету вместе с диафильмами про кукурузу --
царицу полей и подстаканниками со спутником, летящим вокруг  Земли. Кукурузы
не жаль, подстаканников не жаль -- штандера жаль. Хорошая была игра.

Ночь


     Мы  живем в одной комнате впятером, мое место -- за  шкафом. Шкаф сзади
обклеен зажелтевшими обоями. Потом поверх них появилось расписание уроков. А
до того -- ничто  не отвлекало от жизни. Пока засыпаешь, смотришь на обойный
рисунок, и  через какое-то время оттуда начинают выглядывать какие-то  лица,
пейзажи...
     Из-за шкафа шуршит радиоприемник ВЭФ. У него зеленый изменчивый глаз, а
на  передней панели  написаны  лесенкой  названия заманчивых  городов. Перед
радиоприемником до  полночи сидит отец и, прижавшись  ухом,  слушает  голос,
перекрываемый то шуршанием, то гудением. В Америке убили президента Кеннеди.
Вот бы  здорово не лежать, а посидеть  ночью  рядом с папой и  послушать про
убийство. Но если я встану, убьют уже меня...
     Непонятно  только, почему ночью так  плохо  слышно? -- утром  снова  ни
гула, ни хрипов.
     -- Вы слушаете "Пионерскую зорьку!"
     Ненавистный, нечеловечески бодрый голос. Надо вставать.

Училка


     В  школе  я  учился  хорошо -- думаю,  что  с  испугу: боялся  огорчить
родителей.  Каждая  тройка,  даже по самым  отвратительным  предметам  вроде
химии, была драмой.
     Одну такую драму помню очень хорошо.
     Дело  было на  биологии. Биологичка Прасковья Федоровна вызвала меня  к
доске  отвечать, чем однодольные растения отличаются от  двудольных. Ну,  я,
хорошист заморенный, ей все сразу и  доложил: у  этих  корни стержневые, а у
этих -- мочковатые, у тех то, у этих -- то...
     Когда я закончил перечисление отличий, Прасковья Федоровна спросила:
     -- А еще?
     Я сказал:
     -- Все.
     -- Нет, не все, -- сказала Прасковья. -- Подумай.
     Я подумал и сказал:
     -- Все.
     --   Ты   забыл   самое  главное  отличие!  --  торжественно   сообщила
учительница. -- У однодольных -- одна доля, а у двудольных -- две.
     И поставила мне тройку.

Правильные ответы


     Тупизна -- вещь, видимо, наследственная.
     Это  обнаружилось много лет спустя, когда у меня подросла  дочка и жена
повела ее на  тест в спецшколу. Дочке  было шесть лет -- училке, проверявшей
дочкино развитие, примерно тридцать. И вот она (в порядке проверки развития)
спросила:
     -- Чем волк отличается от собаки?
     Дочка рассмеялась простоте вопроса  (как-никак ей было целых шесть лет)
-- и, отсмеявшись, ответила:
     -- Ну-у,  собаку  называют  другом  человека, а  волка другом  человека
назвать никак нельзя.
     И снова рассмеялась.
     -- Понятно, -- сказала училка.
     И нарисовала  в графе оценки  минус.  Моя бдительная жена это увидела и
поинтересовалась, почему, собственно, минус. Тестирующая ответила:
     -- Потому что ответ неправильный.
     Жена поинтересовалась правильным  ответом  -- и была с ним ознакомлена.
Ответ был  написан на карточке, лежавшей перед училкой: "Собака --  домашнее
животное, волк -- дикое". Жена спросила:
     -- Вам не кажется, что она именно это и сказала?
     Тестирующая сказала: не кажется. Жена  взяла за руку  нашу шестилетнюю,
отставшую  в  развитии  дочку и  повела  домой,  подальше  от  этого  центра
одаренности.
     Через год  в соседнее пристанище  для вундеркиндов привели своего  сына
наши приятели,  и  специально обученная тетя  попросила шестилетнего Андрюшу
рассказать  ей,  чем  автобус  отличается  от  троллейбуса.  Андрюша  ничего
скрывать от  тети  не  стал и  честно  ей сообщил, что автобус  работает  на
двигателе внутреннего сгорания, а троллейбус -- на силе переменного тока.
     Оказалось: ничего подобного.  Просто троллейбус с рогами,  а автобус --
без. И не надо морочить тете голову!

Страшные слова


     Первый раз в жизни я услышал слово "жид" классе примерно в четвертом --
от одноклассника Саши Мальцева. В  его тоне  была брезгливость. Я понял, что
во мне есть  какой-то  природный изъян,  мешающий  хорошему отношению ко мне
нормальных  русских людей вроде Саши Мальцева, -- и одновременно  понял, что
это совершенно непоправимо.
     А мне хотелось, чтобы меня любили  все. Для четвертого класса -- вполне
простительное чувство. Полная несбыточность этого желания ранит  меня до сих
пор.
     Вздрагивать и холодеть при слове "еврей" я перестал только на четвертом
десятке  лет. В детстве, в семейном застолье, на этом слове  понижали голос.
Впрочем,  случалось словоупотребление  очень  редко: тема была  не  то чтобы
запретной,  а именно  что  непристойной. Как  упоминание о  некоем  семейном
проклятье,  вынесенном из  черты оседлости. Только под самый конец советской
власти  выяснилось,  что  "еврей" --  это  не  ругательство, а  просто такая
национальность.
     Было еще  одно страшное слово.  Я прочел его в "Литературке". Дело было
летом,  на Рижском взморье; я уже  перешел в шестой класс и  читал  все, что
попадалось под руку.
     Но  значения одного слова  не понял  и  спросил, что  это такое. Вместо
ответа мои тетки, сестры отца,  подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал
от ребенка газету с этим страшным словом.
     Слово было -- "секс".
     Так до сих пор никто и не объяснил, что это такое.

Только "Правда"...


     В  Рейкьявике идет матч за шахматную корону:  Спасский -- Фишер! Иногда
мы даже  разбираем с отцом партии. Я люблю шахматы, на скучных уроках  играю
сам с собой на тетрадном листке  в  клеточку. Делается  это так: в тетради в
клетку шариковой ручкой рисуется доска (половина клеток закрашивается той же
ручкой), а карандашом, тоненько, рисуются фигуры. Ход делается в два приема:
фигура стирается ластиком и рисуется на новом месте.
     Но  я отвлекся, а в  Рейкьявике Спасский -- Фишер Какое-то  время  этот
матч -- чуть ли не главное событие в прессе: через день публикуются партии с
пространными  комментариями...  Потом комментарии  помаленьку скукоживаются,
потом  исчезают  тексты партий.  А потом однажды я  читаю (петитом в  уголке
газеты): вчера  в Рейкьявике состоялась такая-то  партия матча на первенство
мира. На 42-м ходу победили черные.
     А кто играл черными? И кого они победили? И что там вообще  происходит,
в Рейкьявике?..
     Так я впервые был озадачен советской прессой.
     О,   это  умение  сказать  и  не  сказать!  Уже  много  лет  спустя,  в
андроповские  времена, всей стране  поставило мозги раком сообщение  ТАСС  о
южнокорейском   лайнере,   нарушившем  наше   воздушное  пространство:   "На
подаваемые  сигналы и  предупреждения советских истребителей не реагировал и
продолжал полет в сторону Японского моря".
     Как  это: продолжал полет  в сторону Японского моря? По горизонтали или
по  вертикали? Стреляли по нему или  нет? Военный был  самолет  или все-таки
пассажирский? Понимай как хочешь.
     А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со всем советским народом -- и
не пойми.

Галич


     Дорога  в  стройотряд:  плацкартное   купе,   оккупированное  молодежью
семидесятых с гитарами в  руках и либерализмом в башках. Человек,  наверное,
двадцать набилось.
     А на нижней полке, свернувшись  калачиком, спит  бабка --  полметра той
бабки,  не больше... Ну и бог с ней.  Поехали! Взяли чаю, накатили  какой-то
спиртной ерунды, расчехлили гитары, и началось вперемежку: Высоцкий  да Ким,
да какой-то самострок, да Визбор с Окуджавой...
     Допелись до Галича. А что нам, молодым-бесстрашным!..
     А бабка  спит  себе -- глуховатая, слава богу, да  и, мягко  говоря, не
городская. Спели "Облака", дошли до "Памятников". Пока допели, поезд как раз
притормозил и остановился.
     --   И   будут   бить  барабаны!   Тра-та-та-та   Бабка   зашевелилась,
приподнялась, мутно поглядела вокруг и сказала:
     -- А-а... Галич...
     И снова легла.
     Тут нам, молодым-бесстрашным, резко похужело. Бабка-то бабка, а в каком
чине? Нехорошая настала тишина,  подловатая... В этой тишине поезд,  лязгнув
сочленениями, дернулся, и мимо окна проплыло название станции.
     Станция называлась - Галич.

"Моралка" и "аморалка"


     А моего  приятеля Володю Кара-Мурзу в те же годы исключали из комсомола
за  "аморальное поведение".  "Аморалка" состояла  в  том,  что он  пел песни
Окуджавы.
     Через  пару  лет  комсорг,  исключавший Володю,  прославился  тем,  что
развелся  с  женой, брат  которой  был арестован по  диссидентским  делам. В
заявлении о разводе этот прекрасный человек прямо написал, что не хочет жить
с родственницей врага народа.
     Это у них, стало быть, "моралка".
     Сейчас он полковник ГРУ. Но это так, к слову.

Вставай, проклятьем заклейменный...


     В конце  спектакля "Большевики"  по случаю того, что Ленин еще не умер,
Совнарком в  полном составе вставал и  пел "Интернационал". Вставал и зал. А
куда было деваться?
     Впрочем, я, молодой дурак, вставал, помню, совершенно искренне.
     А отец моего друга Володи Кара-Мурзы не встал.
     Спустя несколько минут уже на площади Маяковского к нему подошли двое и
поинтересовались:  а  чего  это он не встал?  Кара-Мурза  объяснил -- и  его
арестовали.
     Вот такая волшебная сила искусства...

Где мак?


     В станционном буфете у столика  стояла  женщина и разглядывала кусочек,
оставшийся от съеденной булочки.
     -- Где же мак-то? -- наконец она спросила.
     -- Чево? -- не поняла буфетчица.
     -- Я говорю: где же мак-то? Я уж почти всю булочку съела, а мака  так и
нету...
     -- Не знаю, -- отрезала буфетчица. -- У меня все булочки с маком!
     -- Так вот мака-то нету. Я-то ем, ем, все думаю: мак-то будет когда?
     --  А ты  посмотри,  может,  он в конце там,  --  обнадежил  кто-то  из
сочувствующих.
     --  Да чего ж  смотреть,  уж ничего не осталось! -- в  сердцах крикнула
женщина. -- Нету мака-то!
     Этот диалог дословно записал  отец,  при  сем присутствовавший.  Год на
дворе  стоял  семьдесят девятый.  Что  мака  не  будет, было  уже,  в общем,
понятно.

Кориолан


     В театры я проходил по студенческому билету, но шел, разумеется, не  на
галерку,  а,  дождавшись  темноты,  пробирался в  партер,  где  всегда  были
свободные места из невыкупленной "брони".
     Таким образом оказался  я и  в партере театра Моссовета,  где армянский
театр играл  шекспировского  "Кориолана"  -- на  армянском языке, с  русским
переводом. Я  прополз  по  темному  проходу,  нащупал  высмотренное  заранее
свободное кресло, сел и стал шарить руками в поисках наушников.
     -- Держите, -- с акцентом сказал голос рядом.
     -- А вы? -- шепнул я.
     -- Мне не надо, -- ответил голос.
     И я надел наушники.
     Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом -- огромным, страстным...
     В  антракте  зажегся  свет,  и  вдруг  весь  партер,  по  преимуществу,
разумеется, состоявший из московских армян,  повернулся в мою сторону и стал
кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать приветы.
     Секунд  пять я  пытался вспомнить, чем  бы мог  заслужить такую  любовь
московской  армянской  общины,  прежде  чем  догадался,  что  все эти  знаки
внимания адресованы не мне, а человеку рядом со мной -- тому самому, который
отдал мне наушники.
     Я обернулся. Это был маршал Баграмян.

Как я был палестинским беженцем


     Это со  мною случилось году  эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов
снимал телефильм про то,  как его жена, народная артистка Касаткина,  будучи
советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины.
     Бейрут  нашли  в Троицком переулке  -- там  были  такие  развалины, что
никаких  бомбежек не надо. Подожгли несколько  дымовых шашек -- вот  тебе  и
Бейрут.
     Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный
весенний день  я за  три рубля несколько  раз сбегал туда-сюда из  дымящихся
развалин на  тротуар,  а  народная  артистка Касаткина как раз  в  это время
несколько раз умерла насильственной смертью от руки израильской военщины.
     Израильской  военщиной  были  несколько здоровенных  грузин,  найденных
ассистентами Колосова там же, в Левобережном очаге культпросветработы... И в
целом тоже -- очень правдивое получилось кино.

Хьюм и Джессика


     ...А еще до приезда Демичева в "Табакерку", и тоже на "Маугли", к нам в
подвал пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин  -- знаменитая бродвейская  пара.
Ромео и Джульетту они играли чуть ли не до войны.
     А на гастроли в СССР  артисты приехали  в  1980-м  -- и  это  одно  уже
выдавало некоторую их оторванность от политических реалий.
     Пожилым бродвейцам наш спектакль  очень понравился. Маленькая Джессика,
прослезившись,  говорила,  что хочет быть  молодой  и  играть вместе с нами;
Хьюм,   высокий  жилистый  старикан,  оказался   человеком  несколько  более
практичным.
     Он сказал, что все это покупает.
     При этих словах г-- н Кронин обвел пальцем пространство нашей студии --
вместе со всеми студийцами, педагогами и лично Олегом Табаковым.
     Далее г-- н Кронин конкретизировал свое предложение: переезд в Америку,
гастроли  на Бродвее, тур по Европе... А на дворе, напоминаю,  восьмидесятый
год: Афганистан,  бойкот Московской  Олимпиады,  и  наши  ВВС  уже готовятся
сбивать пассажирские авиалайнеры.
     Олег Табаков, человек,  значительно  менее  оторванный от этих  реалий,
мягко  заметил бродвейскому  мечтателю, что  предвидит некоторые сложности с
выездом такого количества советских студентов на  ПМЖ  в  Соединенные  Штаты
Америки...
     На что Хьюм ответил:
     --  Никаких  сложностей.  С  Госдепартаментом  я  договорюсь  Как  было
объяснить этому марсианину, что такое "выездная комиссия"? Олег Табаков, как
мог,   познакомил    коллегу   с   обстановкой   на   шарике.    Опечаленный
политинформацией,   американец  спросил,   не   может  ли  он  сделать   нам
какой-нибудь подарок. Табаков честно ответил, что может.
     Через  несколько  месяцев  Олега  Павловича пригласили  в  американское
посольство и вручили роскошный звукооператорский пульт. Этот царский подарок
служил студии многие годы.
     Спустя почти двадцать лет Джессика получила "Оскара" за главную женскую
роль в фильме "Шофер  мисс Дейзи". Ей было уже за восемьдесят...  Весть о ее
смерти и смерти Хьюма (он умер совсем недавно, глубоким стариком) неожиданно
сильно опечалила меня.
     Хорошим людям жизнь к лицу...

Джинсы - быть!


     Вместо  года  на  Бродвее  советская  власть разрешила нам  две  недели
гастролей в Венгрии.
     И  вот в последних числах  мая 1980-го  года я  шагал по  Будапешту  --
свободный, как  перышко  в  небе.  Мне  нравился  Будапешт,  но  еще  больше
нравилось  ощущение абсолютной свободы.  Я брел, куда глаза глядят, и набрел
на  лавочку,  в  витрине которой  штабелями  лежали  джинсы.  Настоящие!  Не
подольский  "самострок",  сваренный  в  кастрюле,  а  натуральные  "левайсы"
Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи все равно не объяснить.
     Я судорожно захлопал себя по карманам  --  и  понял, что  все мои хилые
форинты остались  в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал,  как
часы. Я  подошел  к  ближайшему углу, записал  название  улицы,  вернулся  к
лавочке, записал номер дома, идентифицировал место на  карте --  и рванул  в
гостиницу.
     Уже с форинтами  в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной,
нашей переводчицей и гидом.
     -- О, ВиктОр! -- обрадовалась она. -- Как хорошо, что вы тут! Мы идем в
музеум: Эль Греко, Гойя...
     Какой Эль  Греко --  левайсы штабелями! Я,  как  мог, объяснил Катарине
экстремальность ситуации, но не убедил.
     -- Джинсы -- завтра, -- сказала она. И тут я Катарину напугал:
     -- Завтра может не быть.
     -- Почему не быть? --  В глазах мадьярки мелькнула тревога: может быть,
я знаю что-- то о  планах Варшавского Договора? Почему бы завтра в Будапеште
джинсам --  не быть? Но я  не был похож на  человека из Генштаба, и Катарина
успокоилась.
     --  Быть!  --  сказала  она.  --  Завтра  джинсы -- быть! А  сейчас  --
музеум...
     Репутация  культурного  юноши была мне дорога, и я сдался. И  пошел я в
музеум,  и ходил вдоль  этого Эль Греко, а на сердце  скребли  кошки,  и все
думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют...
     Но Катарина была права -- джинсы "быть" в Венгрии и назавтра. На каждом
углу и сколько хочешь. Я носил их лет пятнадцать.

Желание быть испанцем


     Шел восемьдесят четвертый год.
     Я  торчал,  как вкопанный,  перед зданием ТАСС на Тверском  бульваре. В
просторных окнах-витринах светилась официальная  фотохроника. На центральной
фотографии -- на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком -- стояли
король Испании  Хуан Карлос  и товарищ  Черненко.  Об руку с королем Испании
Хуаном  Карлосом  стояла  королева София;  возле товарища  Черненко  имелась
супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль.
Но бог с нею, с сумочкой -- лица!

Два -- и два других рядом.


     Меня охватил антропологический ужас.
     Я  не был диссидентом, я был  вольнодумец в  рамках,  но  этот контраст
поразил  меня в  самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня,
мою страну представляют в мире и вселенной -- эти, а не те.
     В одну секунду я стал антисоветчиком -- по эстетическим соображениям.

Мало выпил


     В том же, восемьдесят  четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями
на  Кавказ.  Горная романтика... Фишт...  Пшеха-су...  Как я вернулся оттуда
живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, -- а
я даже спортом никогда не занимался. Один идиотский энтузиазм...
     Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в воскресенье мы вывалились
на  трассу  Джава-- Цхинвали и сели поперек дороги,  потому что  шагу больше
ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот  грузовик -- торговый люд
ехал на рынок.
     Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны еще
не было,  сухого  закона  тоже;  у  ближайшего сельпо  мужчины выскочили  из
грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой.
     А я был совершенно непьющий,  о чем  немедленно предупредил  ближайшего
грузина.
     -- Не пей,  просто  подержи, -- разрешил  он,  передавая мне  полный до
краев стакан.
     И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал:
     -- За  русско-грузинскую дружбу И я, не будучи ни русским, ни грузином,
все это зачем-то выпил.
     Чья--  то  заботливая рука  тут же  всунула  мне в растопыренную ладонь
лаваш, кусок  мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан
в другой руке опять полон.
     -- Я больше пить не буду! -- запротестовал я.
     Грузин пожал плечами -- дело хозяйское -- и сказал:
     --  За  наших  матерей  В  Цхинвали   меня  сгружали  вручную   --  как
разновидность рюкзака.
     Но сегодня, после  всего, что  случилось в тех благословенных  краях за
двадцать  лет, я думаю: может быть, я мало выпил тогда  за русско-грузинскую
дружбу?

Свадьба бабушки и дедушки


     ...состоялась, пока я был в армии. Вот как это было.
     Дед,  старый  троцкист, лежал в больнице для старых большевиков (старым
большевиком была  бабушка). При переоформлении  каких-то  больничных бумаг у
бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут выяснилось, что дедушка  --
никакой бабушке не муж, а просто сожитель.
     В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной
жизни государство, отмирание которого все равно ожидалось по  причине победы
коммунизма.  Но  коммунизма не  случилось,  а  в 1981-м лечить  постороннего
старика в бабушкиной партийной больнице отказались наотрез.
     Делать нечего: мой отец написал  за родителей  заявления и понес  их  в
ЗАГС.
     Отец думал вернуться со свидетельством о браке. Фигушки В ЗАГСе бабушке
с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.
     За  пятьдесят  шесть лет совместной  жизни  бабушка  с  дедушкой успели
проверить довольно разнообразные чувства, но делать нечего -- проверили еще.
     Потом  -- как  вступающим  в брак в первый  раз -- им  выдали талоны на
дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец взял такси и привез стариков на
место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им долгих совместных лет жизни.
     За свадебным столом сидели трое детей предпенсионного возраста.

Эстрада ждет


     Году  эдак  в  восемьдесят  четвертом  случилось  одно  из  первых моих
выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского.
     Дзержинского  там как раз не хватало.  Придя  за  кулисы,  я  обнаружил
пьяного в  зюзю конферансье -- москонцертовского детинушку в розовой рубахе.
Детинушка явно нуждался в расстреле.
     -- Старик, --  сказал  он, когда я  втолковал ему, что  в  числе прочих
приглашен выступать. -- Как тебя объявить?
     Видя  состояние товарища  по  эстраде,  я печатными  буквами написал  в
тетрадке  свое имя и  фамилию,  выдрал лист и  отдал  его в нетрезвые  руки.
Конферансье прочел и сказал:
     -- Это мало.
     -- Нет-нет, -- торопливо заметил я. -- Совсем не мало. Больше ничего не
надо!
     --  Старик!  --  ответил  детинушка  и,  приобняв  меня, обдал запахом,
свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. -- Ты не волнуйся,
я тебя объявлю. Это моя работа -- подать артиста публике...
     И он меня подал.
     -- Выступает! -- торжественно крикнул  детинушка, как будто за кулисами
ждал  выхода  как минимум  Кобзон.  --  Лауреат  премии  журнала "Крокодил",
лауреат "Клуба 12 стульев" "Литературной газеты", лауреат...
     Минуты  за полторы  он напророчил мне  все  звания,  которые предстояло
получить в ближайшее десятилетие -- и закончил:
     -- Виталий Шендрякевич!

Без разнарядки


     В  восемьдесят  шестом черт дернул меня подать документы  в аспирантуру
ГИТИС.
     Сдавши на пятерки специальность и что-- то еще, я доковылял до экзамена
по истории партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.)
     Взявши билет,  я расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять.
Первым  вопросом  была  дискуссия  по нацвопросу  на  каком-то раннем съезде
(сейчас уже, слава богу, не помню, на каком), а вторым -- доклад Андропова к
60-летию образования СССР.
     Я  все  это,  как  назло, знал и, быстренько набросав конспект  ответа,
принялся слушать, как допрашивают абитуру, идущую по  разнарядке из братских
республик.
     У  экзаменационного  стола  мучалась девушка Лена.  Работники  приемной
комиссии тщетно  допытывали  ее о самых простых вещах.  Зоя  Космодемьянская
рассказала немцам  больше, чем Лена в тот вечер --  экзаменаторам.  Проблема
экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный
республиканский кадр, который надо было принять в аспирантуру.
     -- Ну, хорошо, Лена, -- сказали ей наконец, -- вы только не волнуйтесь.
Назовите нам коммунистов, героев гражданской войны!
     -- Чапаев, -- сказала Лена, выполнив ровно половину условия.
     -- Так, -- комиссия тяжко вздохнула. -- А еще?
     --  Фурманов,  --  сказала  Лена,  выполнив  вторую  половину  условия.
Требовать  от нее большего было  совершенно бесполезно. Комиссионные  головы
переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей Горыныч.
     -- Лена,  -- сказала одна  голова. -- Вот вы откуда приехали? Из какого
города?
     -- Фрунзе, -- сказала Лена.
     Змей Горыныч светло заулыбался и закивал  всеми головами,  давая понять
девушке, что в поиске коммуниста-- героя она на верном пути.
     -- Фрунзе! -- не веря своему счастью, сказала Лена.
     --  Ну,  вот  видите, --  сказала комиссия. -- Вы же все знаете, только
волнуетесь...
     Получив "четыре", посланница  советской  Киргизии  освободила  место  у
стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне не терпелось  отблагодарить
экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.
     Первым  делом я подробно  изложил  ленинскую  позицию  по национальному
вопросу.  Упомянул про сталинскую.  Отдельно  остановился  на  дискуссии  по
позиции группы Рыкова-- Пятакова. Экзаменаторы слушали  все  это, мрачнея от
минуты к минуте.  К концу ответа у меня появилось  тревожное ощущение, что я
рассказал им что-- то лишнее.
     -- Все? -- сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью, не
запомнил. Я кивнул. -- Переходите ко второму вопросу.
     Я опять кивнул и начал цитировать доклад  Юрия Владимировича Андропова,
крупными кусками застрявший в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив
все это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И совершенно напрасно.
     -- Когда был сделан доклад? -- поинтересовалась дама.
     Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил:
     -- В восемьдесят втором году. В декабре.
     -- Какого числа? -- уточнила дама.
     -- Образован Союз? Двадцать второго.
     -- Я спрашивала про доклад.
     -- Не знаю,  -- я мог  предположить, что  доклад случился тоже двадцать
второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не принципиально.
     -- В декабре, -- сказал я.
     --  Числа не знаете, --  зафиксировала  дама и  скорбно переглянулась с
другими головами.  И  вдруг, в  долю секунды,  я  понял, что  не поступлю  в
аспирантуру.  И, забегая  вперед,  скажу,  что  угадал.  В течение следующих
двадцати  минут я  не смог ответить на  простейшие вопросы. Самым простым из
них  была  просьба  назвать точную  дату  подписания  Парижского договора  о
прекращении войны во Вьетнаме.  Впрочем, если  бы  я вспомнил дату, меня  бы
попросили перечислить погибших вьетнамцев поименно.
     Шансов не было. Как некогда  говорил нам, студийцам, Костя Райкин: "Что
такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть".
     Я понял, что меня -- не надо, взял свои два балла и пошел прочь.



Обновлен 19 ноя 2011. Создан 09 ноя 2010



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником