SPECTATOR

ТАК ГОВОРИЛ ГЕРМАН




…не надо мне близости с режимом! Это спасение мое, жажда этой близости на моих глазах сгубила многих… Знаменитая уваровская формула «Прошлое России великолепно, настоящее замечательно, будущее — выше всяких похвал» — вот что сейчас снова требуется.

…Мы — странный народ. Все прощаем друг другу и самим себе. Может, если б не прощали, заслужили бы иную участь. «Хрусталев, машину!» — это рассказ об одной из самых страшных страниц нашей истории, когда в подвалах на Лубянке каждый день расстреливали. Не евреев только, а например, командование Сталинградского фронта…

…Да, картина не кассовая («Хрусталев, машину!»). Но меня упрекают, что она сделана «с нелюбовью к своей стране». Давайте же разберемся, кто такие любовники этой страны. Патриотизм сегодня — очень выгодное помещение капитала. За «любовь» эти люди получают очень хорошие деньги. Но если поэт написал «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ» — он что, был антипатриот? И если на сотни километров страна была зоной, в которую детей помещали уже с 12 лет, я должен говорить, какая она прелесть была?! И это вы считаете любовью к Родине?

Большинство кинематографистов к такому понятию, как «искусство», сильно охладело. Деньги платят за то-то и то-то, и они агрессивны к тем, кто этих понятий не разделяет. А как они стараются для телевидения! На экране — бандиты, паханы, авторитеты, «мерседесы» — больше почти ничего нету, будто мы один вербовочный лагерь братвы. И ни слова с экрана про Толстого или, скажем, про Салтыкова-Щедрина. Не поставили ни Шаламова, ни Солженицына. Ничего мы не сделали, чтобы очистить души…

Не хочу я с ними иметь дело, ни с живыми, ни с мертвыми! Меня как-то упрекнули, что не хожу на похороны. К кому хожу, а к кому не хожу! К ним ни к кому не пойду. И их не зову! На свои.

…мы снова съезжаем во времена страха. Не надо болтать, не надо лезть — такое наметилось движение. …И к цензуре мы готовы — в нас истинной свободы нет. Мы всегда ходили под барином — под страхом уничтожения, изгнания. И начинаем снова. Нас все пробуют на зубок, а мы воспринимаем это с восторгом.

Помню, вызвали нас как-то к Ельцину. Вошел Ельцин — половина присутствующих встала, а половина нет, они, видишь ли, были оппозиционные. А однажды попал к Путину: он вошел — как пробки, взлетели все! И прыгали еще несколько минут. Один артист до этого говорил: сейчас выйду и скажу о необходимости памятника Тарковскому — а вышел и поблагодарил за медаль.

…Мы становимся этакой Мексикой. Огромные дворцы, гасиенды, по дорогам едут роскошные автомобили, а по обочинам идут тысячи и тысячи индейцев, голодных, оборванных. Президент очень хорошо говорит, но все эти разговоры — разговорами, а преступность — преступностью, коррупция — коррупцией и чеченская война — войной.

…Я участвовал в передаче на ТВ. И просто спросил тихо-мирно про алюминиевого магната: а кто он такой? Имею я право знать, как он разбогател, откуда взял деньги на искусство, на газеты? Ограбил караван с золотыми слитками или воткнул палку у себя в огороде, и из нее потекла нефть? А этот еврей-оленевод откуда взялся? Я, известный старый режиссер, хочу знать! Это исчезло из передачи мгновенно.

…Мне многое кажется безумием — например, это без конца возвещаемое 300-летие Петербурга. Ну, давайте справим 305-летие! А сейчас залатаем дырки, чтоб люди не замерзали, чтобы 4 миллиона бомжей не было, чтобы СПИДа не было. Давайте эти первоочередные задачи решать. А то ощущение такое, что в одном углу умирает бабушка, а в другом делают красивый камин…

…Какой жизнью мы живем?! Все жрут друг друга, все боятся… Все друг в друга стреляют, все друг друга сажают. Какой на хрен гуманизм! Я пересмотрел свои отношения с Богом. Только что с точки зрения истории закончился Сталин, только что закончился ГУЛАГ. То, что речь в фильме («Трудно быть Богом») о четырнадцатом веке, только концентрирует проблему. Эту планету назову 38-97 — мой телефон в детстве на Мойке…

 

Меняется то, про что снимаю. Я снимал про человека с глубокими демократическими убеждениями, с внутренней верой в то, что все у нас будет трудно, но хорошо. Финал был на то и рассчитан. Румата переживал, что умрет он, и все рухнет. Когда он стал рассказывать об устройстве мира, его хотели забить кольями. Сейчас у меня вроде бы такой же финал. Два ученых, которых он прятал, зарезали друг друга. Румата-властитель орет в исступлении, чтобы не смели целовать его следы… Но он проиграл. Понимает это. Начинает играть «Караван» Эллингтона. А мы видим замки, виселицы: то самое вековечное Средневековье, где он уже ничего не может поправить…

 


 

 

ПРАВИЛА ЖИЗНИ АЛЕКСЕЯ ГЕРМАНА

 

Я сумасшедший. Я всегда думаю только про кино.
 

Приятели у меня были — шпана. И эта шпана приходила к нам в дом, а папа, который ничего не понимал, но всех любил и всех старался уважать, говорил: «Какие у тебя прекрасные друзья, какие у них замечательные лица. Но почему они все ходят в высоких сапогах?». Да «прохоря» это были! Такие сапоги всмятку — признак бандита. Это мое детство.
 

Стругацкий получает удовольствие от того, что по утрам просто так решает огромное математическое уравнение. Мне это совершенно недоступно.
 

Когда я квартиру с сигнализации забываю снять, ко мне менты приезжают и начинают орать. А я внизу мой портрет с Путиным повесил. Менты когда снова пришли, просто шелковые стали, говорят: «Передайте, пожалуйста, Владимиру Владимировичу от нас привет».

Больше всего домашних собак было в фашистской Германии. Это из-за одиночества.
 

Все наши президенты — либо пьяные, либо глупые, либо хитрые мужчины. Женщины — они матери, они умнее, они умеют любить. Президентом должна стать женщина.
 

Выбирая между красивой и менее красивой женщиной, я предпочту более умную. Предпочту ее во всех смыслах, и в сексуальном тоже.
 

Меня как-то вызвал режиссер Иванов и говорит: «Надо вступать в партию». Я начинаю врать, изворачиваться. Вдруг в дверь заглядывает Гришка Аронов, с которым мы снимали первую картину. Он почему-то решил, что меня заставляют снимать «Приключения капитана Врунгеля», а я отказываюсь. Он говорит: «Леша, не соглашайся». Потом опять заглядывает: «Леша, не соглашайся, а если согласишься — ты погиб». На третий раз Иванов сказал: «Интересно, почему Григорий Лазаревич так не хочет, чтоб вы стали коммунистом?». Когда все закончилось, я вышел, а Гришка сидит на батарее с валидолом и умоляет: «Леша, они меня уволят. Расскажи им про Врунгеля!»
 

В моем новом фильме («Трудно быть богом») есть одна фраза, которая должна вбиться в голову каждому человеку: там, где торжествует серость, к власти приходят черные.
 

Сына я научил всему, что знаю о кино. Но его фильмы не смотрел. Не знаю почему. Я и «Хрусталева» никогда не видел. Клянусь памятью своих родителей. Боюсь.
 

У меня редкое умение: я умею стучать копытами. Я работал в массовке в БДТ, у меня были две колобашки, и я стучал: лошадь едет, лошадь останавливается. Платили 15 рублей.
 

Я много времени провел в тюрьмах, пока готовился к «Лапшину». Я до сих пор отличу уголовника по запаху. Они пахнут чем-то кислым, как тюрьма: потом, капустой, калом.
 

Я в какой-то книжке прочел, что падение Рима началось не с варваров. А с того, что римляне стали поощрительно и со смехом относиться к собственному ворью. Украл такой-то сенатор столько-то — римляне не идут грабить его дом, римляне хохочут.
 

Я очень люблю мою страну. Хотя она жестокая и ужасная, как жестокая мама.
 

Чего боюсь? Снов под пятницу. Последний был такой: Светлану (жену) пустили в рай, а меня — нет. И этот человек высунулся, гад, из будки у рая и говорит: «Вы не закрыли целлофаном мешки, и они все погибли». Я говорю: «Вы меня спутали». А он сел на мой велосипед и уехал. Стою один у этой будки, а Светлана идет в рай и не оборачивается.
 



Создан 23 фев 2013



  Комментарии       
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Besucherzahler
счетчик для сайта